# 16

- Знаешь, меня всегда пугали куклы...-мой собеседник отрывается от утренней газеты и смотрит на меня как на идиота, представляющего себя рыбой с зонтом. в его взгляде читается немой вопрос, который он явно не собирается озвучивать. Я продолжая свой,как оказалось, монолог.- ну просто они такие идеальные, слишком идеальные чтобы представлять собой уменьшеную копию человека.
-тебе нужно меньше думать. - да, он непоколебим, чёткий консерватор и прагматик, привыкший верить только тому, что просто и тому, чему могут научить. глубина мысли? шутите? да, он умён, но его мысли застряли на последней странице учебника. его высказывания- цитаты великих людей. его способ мышления мне непонятен.
-ну сам подумай. ты хоть раз видел людей с на столько идеальной кожей, шикарными волосами и выразительными глазами? - я жду его ответа, но он молчит, молчит, продолжая листать свою идиотскую газету, только для того, чтобы сегодня же завести "мудрую" беседу о политике или экономике. и вдруг он выдаёт очередной гениальный перл
-ты их боишься, но разве это нормально бояться идеала? -он даже не удостаивает меня взглядом
-а ты должно быть испытываешь особое удовольствие когда засыпаешь в одной комнате с не моргающим существом, которое в ночи приобретает вид призрачного создания, наблюдающего за тобой? - меня начинает выводить из себя его инертность
-я не люблю кукол и уж тем более не сплю с ними в одной комнате
-значит ты их всё же боишься? - вот на-кульминация разговора, сейчас он должен сдаться и согласиться
-куклы для девчёнок. -у меня рот от удивления открывается. гениальное изречение, против которого я даже сказать ничего не могу...

мораль: человек может быть умным или глупым, серьёзным или безбашенным, слабым или сильным, но если он не пересёк границу изречений пятиклассника, то остальные врят ли оценят его ум, серьёзность или силу

(16)

Давно я не появлялась.

Произошло несколько событий, из-за которых было не до дневника.

Ну, во-первых, наша сказка с моим прелестным мальчиком закончилась. Да, немного обидно, но я переживу...Хоть его характер оставляет желать лучшего, по-прежнему люблю его и желаю ему всего самого лучшего.

У меня из-за плохой учебы отбирали интернет, не знаю, отберут ли сегодня) Ну это обычное дело.

В спорт-зале пытаюсь отбиться от поклонника. Он, конечно, красавчик, даже на Эштона Катчера очень похож, но его национальность...Эмм. Ну я лучше промолчу. В общем, я с товарищами кавказской национальности завязала. Дружба дружбой, а вот отношений я с ними не построю. Но этот молодой человек (как умудрился со мной познакомиться, с его-то знаниями русского языка, когда он в сообщении из двух слов делает четыре ошибки...) проявляет ко мне внимание...Госпади. Не знаю как быть. Жалко его)

Сегодня поместила объявление о продаже своего синтезатора. Кстати, кого интересует: он в прекрасном состоянии, с ним в комплекте подставка под ноты и под сам синтезатор, блок питания от сети. Продаю за 7000 рублей, ну может, сторговаться получится) Так что кого интересует - пишите в личку или на почту [email protected]

Кстати, еще я умудрилась потерять свой айпод нано, желтенький...но сегодня мне купили новый, ярко-оранжевый, плюс, я обнаружила у него еще и видеокамера есть) Правда, нафига она в плеере мне понять не дано...

Знаете, когда мы с моим Р. расстались, меня начал успокаивать совсем неожиданный человек. Я его чуть было на три буквы некрасивые послала, а он поддержал меня очень сильно. Теперь у нас такое странное общение...Хотя я-то знаю, что ему от меня нужно..) Но он этого не получит))

P.S. Что-то поменялось. Наверное, отношение к жизни. Отчасти. Ну, как говорил Камю, по словам нашего социолога - в жизни нет смысла, жизнь абсурдна. Так что я выбираю третий выход: просто принять ее такой, какая она есть и жить по своим правилам. Живем-то один раз!)

Да. И еще. Я собираю сердце по кусочкам. Я все еще могу любить))

 (396x479, 39Kb)

16

16

Гаю никогда еще не приходилось летать на самолетах. Он и самолет-то
увидел впервые в жизни. Полицейские вертолеты и штабные летающие платформы
он видел не раз и однажды даже принимал участие в облаве с воздуха - их
секцию погрузили на вертолет и высадили на шоссе, по которому перла к
мосту толпа взбунтовавшихся из-за скверной пищи штрафников. От этого
воздушного броска у Гая остались самые неприятные воспоминания: вертолет
шел очень низко, трясло и раскачивало так, что внутренности выворачивались
наизнанку, и вдобавок - одуряющий рев винта, бензиновая вонь и брызжущие
отовсюду фонтаны машинного масла.
Но тут было совсем другое дело.
Личный Е. И. В. Бомбовоз "Горный Орел" поразил воображение Гая. Это
была поистине чудовищная машина, и совершенно невозможно было представить
себе, что она способна подняться в воздух. Ребристое узкое тело ее,
изукрашенное многочисленными золотыми эмблемами, было длинным, как улица.
Грозно и величественно простирались исполинские крылья, под которыми могла
бы укрыться целая бригада. До них было далеко, как до крыши дома, но
лопасти шести огромных пропеллеров почти касались земли. Бомбовоз стоял на
трех колесах в несколько человеческих ростов каждое - два колеса подпирали
носовую часть, на третье опирался этажерчатый хвост. К блестевшей стеклом
кабине вела на головокружительную высоту серебристая ниточка легкой
алюминиевой лестницы. Да, это был настоящий символ старой империи, символ
великого прошлого, символ былого могущества, распространявшегося на весь
континент. Гай, задрав голову, стоял на ослабевших ногах, трепеща от
благоговения, и как громом поразили его слова друга Мака:
- Ну и сундук, массаракш!... Извините, принц-герцог, невольно
вырвалось....
- Другого нет, - сухо отозвался принц-герцог. - Кстати, это лучший
бомбовоз в мире. В свое время его императорское высочество совершил на
нем...
- Да, да, конечно, - поспешно согласился Максим. - Это я от
неожиданности...
Наверху, в пилотской кабине, восхищение Гая достигло предела. Кабина
была сплошь из стекла. Огромное количество незнакомых приборов,
удивительно удобные мягкие кресла, непонятные рычаги и приспособления,
пучки разноцветных проводов, странные невиданные шлемы, лежащие
наготове... Принц-герцог что-то торопливо втолковывал Маку, указывая на
приборы, покачивая рычаги, Мак рассеянно бормотал: "Ну да, понятно,
понятно...", а Гай, которого усадили в кресле, чтобы не мешал, с автоматом
на коленях, чтобы, упаси бог, чего-нибудь не поцарапать, таращил глаза и
бессмысленно вертел головой во все стороны.
Бомбовоз стоял в старом просевшем ангаре на опушке леса, перед ним
далеко простиралась ровное серо-зеленое поле без единой кочки, без единого
кустика. За полем, километрах в пяти, снова начинался лес, а над всем этим
висело белое небо, которое казалось отсюда, из кабины, совсем близки,
рукой подать. Гай был очень взволнован. Он плохо запомнил, как прощался со
старым принцем-герцогом. Принц-герцог что-то говорил, и Максим что-то
говорил, кажется, они смеялись, потом принц-герцог всплакнул, потом
хлопнула дверца... Гай вдруг обнаружил, что пристегнут к креслу широкими
ремнями, а Максим в соседнем кресле быстро и уверенно щелкает какими-то
рычажками и клавишами.
Засветились циферблаты на пультах, раздался треск, громовые выхлопы,
кабина задрожала мелкой дрожью, все вокруг наполнилось тяжелым грохотом,
маленький принц-герцог далеко внизу среди полегших кустов и словно бы
заструившейся травы схватился обеими руками за шляпу и попятился, Гай
обернулся и увидел, что лопасти гигантских пропеллеров исчезли, слились в
огромные мутные круги, и вдруг все широкое поле сдвинулось и поползло
навстречу, быстрее и быстрее, не стало больше принца-герцога, не стало
ангара, было только поле, стремительно летящее навстречу, и немилосердная
тряска, и громовой рев, и, с трудом повернув голову, Гай с ужасом
обнаружил, что гигантские крылья плавно раскачиваются и вот-вот отвалятся,
но тут тряска пропала, поле под крыльями ухнуло вниз, и какое-то мягкое
ватное ощущение пронизало Гая от ног до головы. А под бомбовозом уже
больше не было поля, да и леса не стало, лес превратился в черно-зеленую
щетку, в огромное латанное-перелатанное одеяло, и тогда Гай догадался, что
он летит.
Он в полном восторге посмотрел на Максима. Друг Мак сидел в небрежной
позе, положив левую руку на подлокотник, а правой едва заметно пошевеливал
самый большой и, должно быть, самый главный рычаг. Глаза у него были
прищурены, губы наморщены, словно он посвистывал. Да, это был великий
человек. Великий и непостижимый. Наверное, он все может, подумал Гай. Вот
он управляет этой сложнейшей машиной, которую видит впервые в жизни. Это
ведь не танк какой-нибудь и не грузовик - самолет, легендарная машина, я и
не знал, что они сохранились... а он управляется с нею, как с игрушкой,
словно всю жизнь только и делал, что летал в воздушных пространствах. Это
просто уму непостижимо: кажется, что он многое видит впервые, и тем не
менее он моментально приноравливается и делает то, что нужно... И разве
только с машинами? Ведь не только машины сразу признают в нем хозяина...
Захоти он, и ротмистр Чачу ходил бы с ним в обнимку... Колдун, на которого
и смотреть-то боязно, и тот считал его за равного... Принц-герцог,
полковник, главный хирург, аристократ, можно сказать, сразу почуял в нем
что-то этакое, высокое... Такую машину подарил, доверил... А я еще Раду за
него хотел выдать. Что ему Рада? Так, мимолетное увлечение. Ему бы
какую-нибудь графиню или, скажем, принцессу... А вот со мной дружит, надо
же... И скажи он сейчас, чтобы я выкинулся вниз, - что же, очень может
быть, что и выкинусь... потому что - Максим! И сколько я уже из-за него
узнал и повидал, в жизни столько не узнать и не увидеть... И сколько из-за
него еще узнаю и увижу, и чему от него научусь...
Максим почувствовал на себе его взгляд, и его восторг, и его
преданность, повернул голову и широко, по-старому, улыбнулся, и Гай с
трудом удержался, чтобы не схватить его мощную коричневую руку и не
приникнуть к ней в благодарном лобзании. О повелитель мой, защита моя и
вождь мой, прикажи! - я перед тобой, я здесь, я готов - швырни меня в
огонь, соедини меня с пламенем... На тысячи врагов, на разверстые жерла,
навстречу миллионам пуль... Где они, враги твои? Где эти отвратительные
люди в мерзких черных мундирах? Где этот злобный офицеришка, осмелившийся
поднять на тебя руку? О черный мерзавец, я разорву тебя ногтями, я
перегрызу тебе глотку... но не сейчас, нет... он что-то приказывает мне,
мой владыка, он что-то хочет от меня... Мак, Мак, умоляю, верни мне свою
улыбку, почему ты больше не улыбаешься? Да, да, я глуп, я не понимаю тебя,
я не слышу тебя, здесь такой рев, это ревет твоя послушная машина... Ах
вот оно что, массаракш, какой я идиот, ну конечно же, шлем... Да, да,
сейчас... Я понимаю, здесь шлемофон, как в танке... слушаю тебя, великий!
Приказывай! Нет-нет, я не хочу опомниться! Со мной ничего не происходит,
просто я твой, я хочу умереть за тебя, прикажи что-нибудь... Да, я буду
молчать, я заткнусь... это разорвет мне легкие, но я буду молчать, раз ты
мне приказываешь... Башня? Какая башня? А, да, вижу башню... Эти черные
мерзавцы, эти подлые Отцы, собачьи Отцы, они понатыкали башни везде, но мы
сметем эти башни, мы пройдем тяжелыми шагами, сметая эти башни, с огнем в
очах... Веди, веди свою послушную машину на эту гнусную башню... и дай мне
бомбу, я прыгну с бомбой и не промахнусь, вот увидишь! Бомбу мне, бомбу! В
огонь! О!.. О-о!! О-о-о!!!
...Гай с трудом вдохнул и рванул на себе ворот комбинезона. В ушах
звенело, мир перед глазами плыл и покачивался. Мир был в тумане, но туман
быстро рассеивался, ныли мускулы и нехорошо першило в горле. Потом он
увидел лицо Максима, темное, хмурое, даже какое-то жесткое. Воспоминание о
чем-то сладостном всплыло и тут же исчезло, но почему-то очень захотелось
встать "смирно" и щелкнуть каблуками. Впрочем, Гай понимал, что это
неуместно, что Максим рассердится.
- Я что-то натворил? - спросил он виновато и опасливо осмотрелся
- Это я натворил, - ответил Максим. - Совсем забыл об этой дряни.
- О чем?
Максим вернулся в свое кресло, положил руку на рычаг и стал смотреть
вперед.
- О башнях, - сказал он, наконец.
- О каких башнях?
- Я взял слишком сильно к северу, - сказал Максим. - Мы попали под
лучевой удар.
Гаю стало стыдно.
- Я орал гимн? - спросил он.
- Хуже, - ответил Максим. - Ладно, впредь будем осторожнее.
С чувством огромной неловкости Гай отвернулся, мучительно пытаясь
вспомнить, что же он тут делал, и принялся рассматривать мир внизу.
Никакой башни он не увидел, и, конечно, уже не увидел ни ангара, ни поля,
с которого они взлетели. Внизу медленно ползло все то же лоскутное одеяло,
и еще была видна река, тусклая металлическая змейка, исчезающая в туманной
дымке далеко впереди, где в небе стеной должно было подниматься море...
Что же я тут болтал? - думал Гай. Наверное, какую-то смертную чепуху нес,
потому что Максим очень недоволен и встревожен. Массаракш, может быть, ко
мне вернулись мои гвардейские привычки, и я Максима как-нибудь оскорбил?..
Где же эта проклятая башня? Хороший случай сбросить на нее бомбу...
Бомбовоз вдруг тряхнуло. Гай прикусил язык, а Максим ухватился за
рычаг двумя руками. Что-то было не в порядке, что-то случилось... Гай
опасливо оглянулся и с облегчением обнаружил, что крыло на месте, а
пропеллеры вращаются. Тогда он посмотрел вверх. В белесом небе над головой
медленно расплывались какие-то угольно-черные пятна. Словно капли туши в
воде.
- Что это? - спросил он.
- Не знаю, - сказал Максим. - Странная штука... - Он произнес еще два
каких-то незнакомых слова, а потом с запинкой сказал: - Атака... небесных
камней. Чепуха, так не бывает. Вероятность - ноль целых, ноль-ноль... Что
я их - притягиваю?..
Он снова произнес незнакомые слова и замолчал.
Гай хотел спросить что такое небесные камни, но тут краем глаза
заметил странное движение справа внизу. Он вгляделся. Над грязно-зеленым
одеялом леса медленно вспучивалось грузная желтоватая куча. Он не сразу
понял, что это - дым. Потом в недрах кучи блеснуло, из нее скользнуло
вверх длинное черное тело, и в ту же секунду горизонт вдруг жутко
перекосился, встал стеной, и Гай вцепился в подлокотники. Автомат
соскользнул у него с колен и покатился по полу. "Массаракш... - прошипел в
наушниках голос Максима. - Вот это что такое! Ах я, дурак!" Горизонт снова
выровнялся, Гай поискал глазами желтую кучу дыма, не нашел, стал глядеть
вперед и вдруг увидел прямо по курсу, как над лесом поднялся фонтан
разноцветных брызг, снова горой вспучилось желтое облако, блеснул огонь,
снова длинное черное тело медленно поднялось в небо и лопнуло
ослепительно-белым шаром - Гай прикрыл глаза рукой. Белый шар быстро
померк, налился черным и расплылся гигантской кляксой. Пол под ногами стал
проваливаться, Гай широко раскрыл рот, хватая воздух, на секунду ему
показалось, что желудок вот-вот выскочит наружу, в кабине потемнело,
рваный черный дым скользнул навстречу и в стороны, горизонт опять
перекосился, лес был теперь совсем близко слева, Гай зажмурился и съежился
в ожидании удара, боли, гибели, - воздуха не хватало, все вокруг тряслось
и вздрагивало. "Массаракш... - шипел голос Максима в наушниках. - Тридцать
три раза массаракш..." И тут коротко и яростно простучало рядом в стену,
словно кто-то в упор бил из пулемета, в лицо ударила тугая ледяная струя,
шлем сорвало прочь, и Гай скорчился, пряча голову от рева и встречного
ветра. Конец, думал он. В нас стреляют, думал он. Сейчас нас собьют, и мы
сгорим, думал он... Однако, ничего не происходило. Бомбовоз встряхнуло еще
несколько раз, несколько раз он провалился в какие-то ямы и снова
вынырнул, а потом рев двигателей вдруг смолк, и наступила жуткая тишина,
наполненная свистящим воем ветра, рвущегося сквозь пробоины.
Гай подождал немного, затем осторожно поднял голову, стараясь не
подставлять лицо ледяным струям. Максим был тут. Он сидел в напряженной
позе, держась за рычаг обеими руками, и поглядывал то на приборы, то
вперед. Мышцы под коричневой кожей вздулись. Бомбовоз летел как-то
странно, - неестественно задрав носовую часть. Моторы не работали, Гай
оглянулся на крыло и обмер. Крыло горело.
- Пожар! - заорал он и попытался вскочить. Ремни не пустили.
- Сиди спокойно, - сказал Максим сквозь зубы, не оборачиваясь.
- Да крыло же горит!..
- А я что могу сделать? Я ведь говорил - сундук... Сиди, не дергайся.
Гай взял себя в руки и стал глядеть вперед. Бомбовоз летел совсем
низко. От мелькания черных и зеленых пятен рябило в глазах. А впереди уже
поднималась блестящая, стального цвета поверхность моря. Разобьемся к
чертям, подумал Гай с замиранием в сердца. Проклятый принц-герцог со своим
проклятым бомбовозом, массаракш, тоже мне - обломок империи, шли бы себе
спокойненько пешком и горя бы не знали, а сейчас сгорим, а если не сгорим,
так разобьемся, а если не разобьемся, так потонем... Максиму что - он
воскреснет, а мне - конец... Не хочу.
- Не дергайся, - сказал Максим. - Держись крепче... Сейчас...
Лес внизу вдруг кончился, Гай увидел впереди несущуюся прямо на него
волнистую серо-стальную поверхность и закрыл глаза...
Удар. Хруст. Ужасающее шипение. Опять удар. И еще удар. Все летит к
черту, все погибло, конец всему, Гай вопит от ужаса. Какая-то огромная
сила хватает его и пытается вырвать с корнем из кресла вместе с ремнями,
вместе со всеми потрохами, разочарованно швыряет обратно, вокруг все
трещит и ломается, воняет гарью и брызгается тепловатой водой. Потом все
затихает. В тишине слышится плеск и журчание, что-то шипит и потрескивает,
пол начинает медленно колыхаться. Кажется, можно открыть глаза и
посмотреть, как там, на том свете...
Гай открыл глаза и увидел Максима, который, нависнув над ним,
расстегивал ему ремни.
- Плавать умеешь?
Ага, значит, мы живы.
- Умею, - ответил Гай.
- Тогда пошли.
Гай осторожно поднялся, ожидая острой боли в избитом и переломанном
теле, однако тело оказалось в порядке. Бомбовоз тихонько покачивался на
мелкой волне. Левого крыла у него не было, правое еще болталось на
какой-то дырчатой металлической полосе. Прямо по носу был берег -
очевидно, бомбовоз развернуло при посадке.
Максим подобрал автомат, забросил за спину и распахнул дверцу. В
кабину сейчас же хлынула вода, отчаянно завоняло бензином, пол под ногами
начал медленно крениться.
- Вперед, - скомандовал Максим, и Гай, протиснувшись мимо него,
послушно бухнулся в волны.
Он погрузился с головой, вынырнул, отплевываясь, и поплыл к берегу.
Берег был близко, твердый берег, по которому можно ходить и на который
можно падать без опасности для жизни. Максим, бесшумно разрезая воду, плыл
рядом. Массаракш, он и плавает-то как рыба, словно в воде родился... Гай,
отдуваясь, изо всех сил работал руками и ногами. Плыть в комбинезоне и в
сапогах было очень тяжело, и он обрадовался, когда задел ногой песчаное
дно. До берега было еще порядочно, но он встал и пошел, разгребая перед
собой грязную, залитую масляными пятнами воду. Максим продолжал плыть,
обогнал его и первым вышел на пологий песчаный берег. Когда Гай,
пошатываясь, подошел к нему, он стоял, расставив ноги, и смотрел на небо.
Гай тоже посмотрел на небо. Там расплывалось множество черных клякс.
- Повезло нам, - проговорил Максим. - Штук десять выпущено было.
- Кого? - спросил Гай, похлопывая себя по уху, чтобы вытряхнуть воду.
- Ракет... Я совсем забыл про них... Двадцать лет они ждали, пока мы
пролетим - дождались... И как только я не догадался!
Гай недовольно подумал, что он бы тоже мог догадаться об этом, а вот
не догадался. А мог бы еще два часа назад сказать: как же, мол, мы
полетим, Мак, если в лесу полно шахт с ракетами? Нет, принц-герцог,
спасибо, конечно, но лучше летали бы вы на своем бомбовозе сами... Он
оглянулся на море. "Горный Орел" почти совсем затонул, изломанный
этажерчатый хвост его жалко торчал из воды.
- Ну, ладно, - сказал Гай. - Как я понимаю, до Островной Империи нам
теперь не добраться. Что делать будем?
- Прежде всего, - ответил Максим, - примем лекарство. Доставай.
- Зачем? - спросил Гай. Он очень не любил принцевы таблетки.
- Очень грязная вода, - сказал Максим. - У меня вся кожа горит.
Давай-ка сразу таблетки по четыре, а то и по пять.
Гай поспешно достал одну из ампул, отсыпал на ладонь десяток желтых
шариков, и они съели эту порцию пополам.
- А теперь пошли, - сказал Максим. - Возьми свой автомат.
Гай взял автомат, сплюнул едкую горечь, скопившуюся во рту и, увязая
в песке, двинулся следом за Максимом вдоль берега. Было жарко, комбинезон
быстро подсох, только в сапогах еще хлюпало. Максим шел быстро и уверенно,
как будто точно знал, куда нужно идти, хотя вокруг ничего не было видно,
кроме моря слева и обширного пляжа впереди и справа, а также высоких дюн в
километре от воды, за которыми время от времени появлялись верхушки лесных
деревьев.
Они прошли километра три, и Гай все время думал, куда же они идут и
где вообще находятся. Спрашивать он не хотел, хотел сообразить сам, но,
припомнив все обстоятельства, сообразил только, что где-то впереди должно
быть устье Голубой Змеи, а идут они на север - непонятно куда и непонятно
зачем... Соображать ему скоро надоело. Придерживая оружие, он трусцой
нагнал Мака и спросил, какие у них теперь, собственно, планы.
Максим охотно ответил, что планов определенных у них с Гаем теперь
нет и остается полагаться на случайности. Остается им надеяться, что
какая-нибудь белая субмарина подойдет к берегу, и они подоспеют к ней
раньше, чем гвардейцы. Однако, поскольку ждать такого случая посреди сухих
песков - удовольствие сомнительное, надо попытаться дойти до Курорта,
который должен быть здесь где-то недалеко. Сам город, конечно, давно
разрушен, но источники там почти наверняка сохранились, и вообще будет
крыша над головой. Переночуем в городе, а там посмотрим. Возможно, им
придется провести на побережье не один десяток дней.
Гай осторожно заметил, что план этот представляется ему каким-то
странным, и Мак тут же согласился с этим и с надеждой в голосе спросил
Гая, нет ли у того в запасе какого-нибудь другого плана, поумнее. Гай
сказал, что, к сожалению, никакого другого плана у него нет, но что
надобно помнить о гвардейских танковых патрулях, которые, насколько ему
известно, забираются вдоль побережья на юг очень далеко. Максим нахмурился
и сказал, что это плохо, что надо держать ухо востро и не дать застать
себя врасплох, после чего некоторое время с пристрастием расспрашивал Гая
о тактике патрулей. Узнав, что танки патрулируют не столько берег, сколько
море, и что от них можно легко спрятаться, залегши в дюнах, он успокоился
и принялся насвистывать незнакомый марш.
Под этот марш они протопали еще километра два, а Гай все думал, как
же им вести себя, если патруль их все-таки заметит, и, придумав, изложил
свои соображения Максиму. Если нас обнаружат, сказал он, наврем, будто
меня похитили выродки, а ты за ними погнался и отбил меня, блуждали мы с
тобой, блуждали по лесу и вот сегодня вышли сюда... А что нам это даст? -
спросил Максим без особого энтузиазма. А то нам это даст, сказал Гай,
рассердившись, что нас по крайней мере не шлепнут сразу же на месте... Ну
уж нет, твердо сказал Максим. Шлепать я себя больше не дам, да и тебя
тоже... А если танк? - с восхищением спросил Гай. А что - танк? - сказал
Максим. Подумаешь, танк... Он помолчал некоторое время, а потом сказал: а
знаешь, неплохо бы нам захватить танк. Гай увидел, что мысль эта очень ему
по душе. Отличная у тебя идея, Гай, сказал Максим. Так мы и сделаем.
Захватим танк. Как только они появятся, ты сейчас же пальни в воздух из
автомата, а я заложу руки за спину, и ты ведешь меня под конвоем прямо к
ним. А там уж моя забота, но смотри, держись в сторонке, не попадись под
руку и, главное, больше не стреляй... Гай загорелся и тут же предложил
идти по дюнам, чтобы их издали было видно. Так и сделали, поднялись на
дюны. И сразу увидели белую субмарину.

За дюнами открывалась небольшая мелководная бухта, и субмарина
возвышалась над водой в сотне метров от берега. Собственно, она совсем не
была похожа на субмарину и, тем более, на белую. Гай решил сначала, что
это - не то туша какого-то исполинского двугорбого животного, не то
причудливой формы скала, невесть откуда вставшая из песков. Но Максим
сразу понял, что это. Он даже предположил, что субмарина заброшена, что
стоит она здесь уже несколько лет и что ее засосало. Так оно и оказалось.
Когда они добрались до бухты и спустились к воде, Гай увидел, что длинный
корпус и обе надстройки покрыты ржавыми пятнами, белая краска облупилась,
артиллерийская площадка свернута набок, и пушка смотрит в воду. В обшивке
зияли черные дыры с закопченными краями - ничего живого там, конечно,
остаться не могло.
- А это точно белая субмарина? - спросил Максим. - Ты видел их
раньше?
- По-моему, она, - ответил Гай. - На побережье я никогда не служил,
но нам показывали фотографии, ментограммы... описывали... Даже учебный
фильм был - "Танки в береговой обороне"... Это она. Надо понимать, ее
вынесло штормом в бухту, села она на мель, а тут подоспел патруль...
Видишь, как ее расковыряли? Просто не обшивка, а решето...
- Да, похоже... - пробормотал Максим, вглядываясь. - Пойдем,
посмотрим?
Гай замялся.
- Вообще-то, конечно, можно, - проговорил он неуверенно.
- А что такое?
- Да как тебе сказать...
Действительно, как ему сказать? Вот капрал Серембеш, храбрый танкист,
рассказывал как-то в темной после отбоя казарме, будто на белых субмаринах
ходят не обыкновенные моряки - мертвые моряки на них ходят, служат свой
второй срок, а некоторые - из трусов, кто погиб в страхе, те первый
дослуживают... морские демоны шарят по дну моря, ловят утопленников и
комплектуют из них экипажи... Такое ведь Маку не расскажешь - засмеет, а
смеяться здесь, пожалуй, нечего... Или, например, действительный рядовой
Лепту, разжалованный из офицеров, напившись в кантине, говорил просто:
"Все это, ребята, чепуха - выродки ваши, мутанты всякие, радиация - это
все пережить можно и одолеть можно, а главное, ребята, молите бога, чтобы
не занес он вас на белую субмарину, - лучше, ребята, сразу потонуть, чем
хоть рукой ее коснуться, я-то знаю..." Совершенно неизвестно было, почему
Лепту разжаловали, но служил он прежде на побережье и командовал
сторожевым катером...
- Понимаешь, - сказал Гай проникновенно, - есть всякие суеверия,
легенды всякие... я тебе о них рассказывать не буду, но вот ротмистр Чачу
говорил, что все эти субмарины заразны и что запрещается подниматься на
борт... приказ даже такой есть, говорят. Мол, подбитые субмарины...
- Ладно, - сказал Максим. - Ты здесь постой, а я пойду. Посмотрим,
какая там зараза.
Гай не успел и слова сказать, только рот раскрыл, а Максим уже
прыгнул в воду, нырнул и долго не показывался, у Гая даже дух захватило
его ждать, когда черноволосая голова появилась у облупленного борта точно
под пробоиной. Ловко и без усилий, как муха по стене, коричневая фигура
вскарабкалась на покосившуюся палубу, взлетела на носовую надстройку и
исчезла. Гай судорожно вздохнул, потоптался на месте и прошелся вдоль воды
взад-вперед, не сводя глаз с мертвого ржавого чудища.
Было тихо, даже волны не шуршали в этой мертвой бухте. Пустое белое
небо, безжизненные белые дюны, все сухое, горячее, застывшее. Гай с
ненавистью посмотрел на ржавый остов. Надо же, невезенье какое: другие
годами служат и никаких субмарин не видят, а тут - на тебе, свалились с
неба, часок прошагали, и вот она, добро пожаловать... И как это я на такое
дело решился?.. Это все Максим... У него на словах все так ладно
получается, что вроде бы и думать не о чем, и бояться нечего... А может
быть, я не боялся потому, что представлял себе белую субмарину живой,
белой, нарядной, на палубе - моряки, все в белом... А здесь - труп
железный... и место-то какое мертвое, даже ветра нет... А ведь был ветер,
точно помню: пока шли - дул ветер в лицо, освежающей такой ветерок... Гай
с тоской огляделся по сторонам, потом сел на песок, положил рядом автомат
и стал нерешительно стаскивать правый сапог. Надо же, тишина какая!.. А
если он совсем не вернется? Проглотила его эта сволочь железная, и духа от
него не осталось... Тьфу-тьфу-тьфу...
Он вздрогнул и уронил сапог: длинный жуткий звук возник над бухтой,
то ли вой, то ли визг, словно черти проскребли по грешной душе ржавым
ножом. О господи, да это же просто люк открылся железный, приржавел люк...
тьфу ты, в самом деле, даже в пот бросило! Открыл люк, значит, вылезет
сейчас... Нет, не вылезает... Несколько минут Гай, вытянув шею, глядел на
субмарину, прислушивался. Тишина. Прежняя страшная тишина, и даже еще
страшнее после этого ржавого воя... А может быть он, это... не открылся
люк, а закрылся? Сам закрылся... Перед помертвелыми глазами Гая возникло
видение: тяжелая стальная дверь сама собой закрывается за Максимом, и сам
собой медленно задвигается тяжелый засов... Гай облизал пересохшие губы,
глотнул без слюны, потом крикнул: "Эй, Мак!" Не получилось крика... так,
шипение только... Господи, хоть бы звук какой-нибудь! "Эге-гей!" - завопил
он в отчаянии. "Э-эй..." - мрачно откликнулись дюны, и снова стало тихо.
Тишина. И кричать больше сил не было...
Не спуская глаз с субмарины, Гай нашарил автомат, трясущимся пальцем
сдвинул предохранитель и, не целясь, выпустил в бухту очередь. Протрещало
коротко, бессильно и словно бы в вату. На гладкой воде взлетели
фонтанчики, разошлись круги. Гай поднял ствол повыше и снова нажал
спусковой крючок. На этот раз звук получился: пули загрохотали по металлу,
взвизгнули рикошеты, ударило эхо. И - ничего. Ничегошеньки. Ни звука
больше, словно он здесь один, словно он и был всегда один. Словно попал он
сюда неизвестно как, занесло, как в бредовом сне, в это мертвое место,
только не проснуться и не очнуться. И теперь оставаться ему здесь одному
навсегда.
Не помня себя, Гай, как был - в одном сапоге, вошел в воду, сначала
медленно, потом все быстрей, потом побежал, высоко задирая ноги, по пояс в
воде, всхлипывая и ругаясь вслух. Ржавая громадина надвигалась. Гай то
брел, разгребая воду, то бросался вплавь, добрался до борта, попытался
вскарабкаться - ничего не получилось, обогнул субмарину с кормы, уцепился
за какие-то тросы, вскарабкался, обдирая руки и колени, на палубу и
остановился, заливаясь слезами. Ему было совершенно ясно, что он погиб.
"Э-эй!" - крикнул он перехваченным голосом.
Палуба была пуста, на дырчатом железе налипли сухие водоросли, словно
обросло железо свалявшимися волосами. Носовая надстройка огромным
пятнистым грибом нависала над головой, сбоку в броне зиял широкий рваный
шрам. Грохоча сапогом по железу, Гай обогнул надстройку и увидел железные
скобы, ведущие наверх, еще влажные, забросил автомат за спину, полез. Лез
долго, целую вечность, в душной тишине, навстречу неминуемой смерти,
навстречу вечной смерти, вскарабкался и замер, стоя на четвереньках:
чудовище уже ждало его, люк был настежь, словно бы сто лет не закрывался,
и даже петли снова приржавели - прошу, мол. Гай подполз к черному
отверстому зеву, заглянул, голова у него закружилась, сделалось тошно.. Из
железной глотки плотной массой выпирала тишина, годы и годы застоявшейся,
перепревшей тишины, и Гай вдруг представил себе, как там, в желтом
сгнившем свете, задавленный тоннами этой тишины, насмерть бьется один
против всех добрый друг Мак, бьется из последних сил и зовет: "Гай! Гай!",
а тишина, ухмыляясь, лениво сглатывает эти крики без остатка и все
наваливается, подминает Мака под себя, душит, давит. Это было невозможно
перенести, и Гай полез в люк.
Он плакал и торопился, сорвался в конце концов и загремел вниз,
пролетел несколько метров и упал на песок. Здесь был железный коридор,
тускло освещенный редкими пыльными лампочками, на полу под шахтой за годы
и годы нанесло тонкого песку. Гай вскочил, - он все еще торопился, он все
еще очень боялся опоздать, - и побежал, куда глаза глядели, с криком: "Я
здесь, Мак... Я иду... Иду..."
- Что ты кричишь? - недовольно спросил Максим, высовываясь словно бы
из стены. - Что случилось? Палец порезал?
Гай остановился и уронил руки. Он был близок к обмороку, пришлось
опереться о переборку. Сердце колотилось бешено, удары его гремели в ушах,
как барабанный бой, голос не слушался. Максим некоторое время смотрел на
него с удивлением, потом, должно быть, понял, протиснулся в коридор -
дверь отсека снова пронзительно завизжала - и подошел к нему, взял за
плечи, встряхнул, потом прижал к себе, обнял, и несколько секунд Гай в
блаженном забытье лежал лицом на его груди, постепенно приходя в себя.
- Я думал... тебя здесь... что ты тут... что тебя...
- Ничего, ничего, - сказал Максим ласково. - Это я виноват, надо было
тебя сразу позвать. Но тут странные вещи, понимаешь...
Гай отстранился, вытер мокрым рукавом нос, потом вытер мокрой ладонью
лицо и только теперь ощутил стыд.
- Тебя нет и нет, - сказал он сердито, пряча глаза. - Я зову, я
стреляю... Неужели трудно отозваться?
- Массаракш, я ничего не слышал, - виновато сказал Максим. -
Понимаешь, здесь великолепный радиоприемник... я и не знал, что у вас
умеют делать такие мощные...
- Приемник, приемник... - ворчал Гай, протискиваясь сквозь
полуоткрытую дверь. - Ты тут развлекаешься, а человек из-за тебя чуть не
свихнулся... Что это у них здесь?
Это было довольно обширное помещение с истлевшим ковром на полу, с
тремя полукруглыми плафонами в потолке, из которых горел только один.
Посередине стоял круглый стол, вокруг стола - кресла. На стенах висели
какие-то странные фотографии в рамках, картины, лохмотьями свисали остатки
бархатной обивки. В углу потрескивал и завывал большой радиоприемник - Гай
таких никогда не видел.
- Тут что-то вроде кают-компании, - сказал Максим. - Ты походи,
посмотри, тут есть на что посмотреть.
- А экипаж? - спросил Гай.
- Никого нет. Ни живых, ни мертвых. Нижние отсеки залиты водой.
По-моему, они все там...
Гай с удивлением посмотрел на него. Максим отвернулся, лицо у него
было озабоченное.
- Должен тебе сказать, - проговорил он, - это, кажется, хорошо, что
мы до Империи не долетели. Ты посмотри, посмотри...
Он подсел к приемнику и принялся крутить верньеры, а Гай огляделся,
не зная, с чего начать, потом подошел к стене и стал смотреть развешенные
фотографии. Некоторое время он никак не мог понять, что это за снимки.
Потом сообразил: рентгенограммы. На него смотрели смутные, все как один
оскаленные черепа. На каждом снимке была неразборчивая надпись, словно
кто-то ставил автографы. Члены экипажа? Знаменитости какие-нибудь?.. Гай
пожал плечами. Дядюшка Каан, может быть, что-нибудь и разобрал бы здесь, а
мы - люди простые...
В дальнем углу он увидел большой красочный плакат, красивый плакат, в
три краски... правда, плесенью тронулся... На плакате было синее море, из
моря выходил, наступив одной ногой на черный берег, оранжевый красавец в
незнакомой форме, очень мускулистый и с непропорционально маленькой
головой, состоящей наполовину из мощной шеи. В одной руке богатырь сжимал
свиток с непонятной надписью, а другой - вонзал в сушу пылающий факел. От
пламени факела занимался пожаром какой-то город, в огне корчились гнусного
вида уродцы, и еще дюжина уродцев окарачь разбегалась в стороны. В верхней
части плаката было что-то написано большими оранжевыми буквами. Буквы были
знакомые, наши, но слова из них складывались совершенно непроизносимые.
Чем дольше Гай смотрел на плакат, тем меньше плакат ему нравился. Он
почему-то вспомнил плакат в казарме: тем изображался черный орел-гвардеец
(тоже с очень маленькой головой и могучими мышцами), смело отстригающий
гигантскими ножницами голову гнусному оранжевому змею, высунувшемуся из
моря. На лезвиях ножниц было, помнится, написано: на одном - "Боевая
Гвардия", на другом - "Наша славная армия". "Ага, - сказал про себя Гай, в
последний раз бросая взгляд на плакат. - Это мы еще посмотрим... Посмотрим
мы еще, кто кого прижгет, массаракш!" Он отвернулся от плаката и
остолбенел.
С изящной лакированной полки глядело на него стеклянными глазами
знакомое лицо, квадратное, с русой челкой над бровями, с приметным шрамом
на правой щека... Ротмистр Пудураш, национальный герой, командир роты в
Бригаде Мертвых-но-Незабвенный, потопитель одиннадцати белых субмарин,
погибший в неравном бою. Его портрет, увенчанный букетом бессмертника,
висел в каждой казарме, его бюст красовался на каждом плацу... а голова
его, ссохшаяся, с желтой мертвой кожей была почему-то здесь. Гай отступил.
Да, это самая настоящая голова. А вон еще голова - незнакомое острое
лицо... И еще голова... и еще...
- Мак! - сказал Гай. - Ты видел?
- Да, - сказал Максим.
- Это головы! - сказал Гай. - Настоящие головы...
- Посмотри альбомы на столе, - сказал Максим.
Гай с трудом оторвал взгляд от жуткой коллекции, повернулся и
нерешительно подошел к столу. Приемник что-то кричал на незнакомом языке,
раздавалась музыка, тарахтели разряды, и снова кто-то говорил - вкрадчиво,
бархатным значительным голосом...
Гай наугад взял один из альбомов и откинул твердую, оклеенную кожей
обложку. Портрет. Странное длинное лицо с пушистыми бакенбардами,
свисающими со щек на плечи, волосы надо лбом выбриты, нос крючком, разрез
глаз непривычный. Неприятное лицо, невозможно представить его себе
улыбающимся. Незнакомый мундир, какие-то значки или медали в два ряда...
Ну и тип... Наверное, какая-нибудь шишка. Гай перекинул страницу. Тот же
тип в компании с другими типами на мостике белой субмарины, по-прежнему
угрюмый, хотя остальные скалят зубы. На заднем плане, не в фокусе, -
что-то вроде набережной, какие-то незнакомые постройки, мутные силуэты не
то пальм, не то кактусов... Следующая страница. У Гая захватило дух:
горящий "дракон" со свернутой набок башней, из открытого люка свисает тело
гвардейца-танкиста, и еще два тела, одно на другом, в сторонке, а над
ними, расставив ноги, все тот же тип - с пистолетом в опущенной руке, в
шапке, похожей на остроконечный колпак. Дым от "дракона" густой, черный,
но места знакомые - этот самый берег, песчаный пляж и дюны позади... Гай
весь напрягся, переворачивая страницу, и не зря. Толпа мутантов, человек
двадцать, все голые, целая куча уродов, стянутых одной веревкой. Несколько
деловитых пиратов в колпаках, с дымящими факелами, а сбоку опять этот тип
- что-то, видимо, приказывает, протянув правую руку, а левая рука лежит на
рукоятке кортика. До чего же жуткие эти уроды, смотреть страшно... Но
дальше пошло еще страшнее.
Та же куча мутантов, но уже сгоревшая. Тип - поодаль, нюхает
цветочек, беседует с другим типом, повернувшись к трупам спиной...
Огромное дерево в лесу, сплошь увешанное телами. Висят кто за руки,
кто за ноги, и уже не уроды - на одном клетчатый комбинезон воспитуемого,
на другом черная куртка гвардейца.
Горящая улица, женщина с младенцем валяется на мостовой...
Старик, привязанный к столбу. Лицо искажено, кричит, зажмурившись.
Тип тут как тут - с озабоченным видом проверяет медицинский шприц...
Потом опять повешенные, горящие, сгоревшие, мутанты, воспитуемые,
гвардейцы, рыбаки, крестьяне, мужчины, женщины, старики, детишки... целый
пляж детишек и тип на корточках за тяжелым пулеметом, здесь он
улыбается... панорамный снимок: линия пляжа, на дюнах - четыре танка, все
горят, на переднем плане две черные фигурки с поднятыми руками... Хватит.
Гай захлопнул и отшвырнул альбом, посидел несколько секунд, потом с
проклятием сбросил все альбомы на пол.
- Это ты с ними хочешь договариваться? - заорал он Максиму в спину. -
Хочешь их привести к нам?! Этого палача!? - Он подскочил к альбомам и пнул
их ногой.
Максим выключил приемник.
- Не бесись, - сказал он. - Ничего я уже больше не хочу. И нечего на
меня орать, сами вы виноваты, проспали свой мир, массаракш, разорили все,
разграбили, оскотинели, как последнее зверье! Что теперь с вами делать? -
Он вдруг оказался возле Гая, схватил его за грудь. - Что мне теперь делать
с вами? - гаркнул он. - Что? Что? Не знаешь? Ну, говори!
Гай молча ворочал шеей, слабо отпихиваясь. Максим отпустил его.
- Сам знаю, - сказал он угрюмо. - Никого нельзя приводить. Кругом
зверье... на них самих насылать нужно... - Он подхватил с пола один из
альбомов и стал рывками переворачивать листы. - Какой мир загадили, -
говорил он - Какой мир! Ты посмотри, какой мир!..
Гай глядел ему через руку. В этом альбоме не было никаких ужасов,
просто пейзажи разных мест, удивительной красоты и четкости цветные
фотографии - синие бухты, окаймленные пышной зеленью, ослепительной
белизны города над морем, водопад в горном ущелье, какая-то великолепная
автострада и поток разноцветных автомобилей на ней, и какие-то древние
замки, и снежные вершины над облаками, и кто-то весело мчится по снежному
склону горы на лыжах, и смеющиеся девушки играют в морском прибое...
- Где это все теперь? - говорил Максим. - Куда вы все это девали,
проклятые дети проклятых отцов? Разгромили, изгадили, разменяли на
железо... Эх, вы... человечки... - Он бросил альбом на стол. - Пошли.
Он с яростью навалился на дверь, со скрежетом и визгом распахнул ее
настежь и зашагал по коридору.
На палубе он спросил:
- Есть хочешь?
- Угу... - ответил Гай.
- Ладно, - сказал Максим. - Сейчас будем есть. Поплыли.
Гай выбрался на берег первым, сразу же снял сапог, разделся и
разложил одежду на просушку. Максим все еще плавал, и Гай не без тревоги
следил за ним: очень уж глубоко нырял друг Мак и очень уж подолгу
оставался под водой. Нельзя так, опасно так, как ему воздуху хватает?..
Наконец, Максим все-таки вышел, волоча за жабры огромную мощную рыбину. У
рыбины был обалделый вид, никак она понять не могла, как же это ее словили
голыми руками. Максим отшвырнул ее подальше в песок и сказал:
- По-моему, эта годится. Почти неактивна. Тоже, наверное, мутант.
Прими таблетки, а я ее сейчас приготовлю. Ее можно сырой есть, я тебя
научу, - сасими называется. Не ел? Давай нож...
Потом, когда они наелись сасими - ничего не скажешь, оказалось вполне
съедобно, - и улеглись нагишом на горячем песке, Максим после долгого
молчания спросил:
- Если бы мы попали в руки патрулей, сдались бы, куда бы они нас
отправили?
- Как - куда? Тебя - по месту воспитания, меня - по месту службы... А
что?
- Это точно?
- Куда уж точнее... Инструкция самого генерал-коменданта. А почему ты
спрашиваешь?
- Сейчас пойдем искать гвардейцев, - сказал Максим.
- Танк захватывать?
- Нет. По твоей легенде. Ты похищен выродками, а воспитуемый тебя спас.
- Сдаваться? - Гай сел. - Как же так?.. И мне тоже? Обратно под
излучение?
Максим молчал.
- Я же опять болванчиком заделаюсь... - беспомощно сказал Гай.
- Нет, - сказал Максим. - То-есть, да, конечно... но это уже будет не
так, как прежде... Ты, конечно, будешь немножко болванчиком, но ведь
теперь ты будешь верить уже в другое, в правильное... Это, конечно,
тоже... хорошего мало... но все-таки лучше, много лучше...
- Да зачем? - с отчаянием закричал Гай. - Зачем это тебе нужно?
Максим провел ладонью по лицу.
- Видишь ли, Гай, дружище, - сказал он. - Началась война. То ли мы
напали на хонтийцев, то ли они на нас... Одним словом, война...
Гай с ужасом смотрел на него. Война... ядерная... теперь других не
бывает... Рада... Господи, да зачем это все? Опять все сначала, опять
голод, горе, беженцы...
- Нам нужно быть там, - продолжал Максим. - Мобилизация уже
объявлена, всех зовут в ряды, даже нашего брата воспитуемого амнистируют и -
в ряды... И нам надо быть вместе, Гай. Ты ведь штрафник... Хорошо бы мне
попасть к тебе под начало...
Гай почти не слушал его. Вцепившись пальцами в волосы, он
раскачивался из стороны в сторону и твердил про себя: "Зачем, зачем,
будьте вы прокляты!.. Будьте вы тридцать три раза прокляты!"
Максим тряхнул его за плечо.
- А ну-ка возьми себя в руки! - сказал он жестко. - Не разваливайся.
Нам сейчас драться придется, разваливаться некогда... - Он встал и снова
потер лицо. - Правда, с вашими окаянными башнями... Но ведь война -
ядерная! Массаракш, никакие башни им не помогут...

"ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ, ФАНК, ПОТОРАПЛИВАЙТЕСЬ!"

- Поторапливайтесь, Фанк, поторапливайтесь. Я опаздываю.
- Слушаюсь. Рада Гаал... Она изъята из ведения господина
государственного прокурора и находится в наших руках.
- Где?
- У вас, в особняке "Хрустальный лебедь". Считаю своим долгом еще раз
выразить сомнение в разумности этой акции. Вряд ли такая женщина может
помочь нам управиться с Маком. Таких легко забывают, и Мак...
- Вы считаете, что Умник глупее вас?
- Нет, но...
- Умник знает, кто выкрал женщину?
- Боюсь, что да.
- Ладно, пусть знает... С этим все. Дальше?
- Сенди Чичаку встречался с Дергунчиком. Дергунчик, по-видимому,
согласился свести его с Тестем...
- Стоп. Какой Чичаку? Лобастый Чик?
- Да.
- Дела подполья меня сейчас не интересуют. По делу Мака у вас все?
Тогда слушайте. Эта чертова война спутала все планы. Я уезжаю и вернусь
дней через тридцать-сорок. За это время, Фанк, вы должны закончить дело
Мака. К моему приезду Мак должен быть здесь, в этом доме. Дайте ему
должность, пусть работает, свободы его не стесняйте, но дайте ему понять -
очень, очень мягко! - что от его поведения зависит судьба Рады... Ни в
коем случае не давайте им встречаться... Покажите ему институт,
расскажите, над чем мы работаем... в разумных пределах, конечно.
Расскажите обо мне, опишите меня, как умного, доброго, справедливого
человека, крупного ученого. Дайте ему мои статьи... кроме совершенно
секретных. Намекните, что я в оппозиции к правительству. У него не должно
быть ни малейшего желания покинуть институт. У меня все. Вопросы есть?
- Да. Охрана?
- Никакой. Это бессмысленно.
- Слежка?
- Очень осторожная... А лучше не надо. Не спугните его. Главное -
чтобы он не захотел покинуть институт... Массаракш, и в такое время я
должен уезжать!.. Ну, теперь все?
- Последний вопрос, извините, Странник.
- Да?
- Кто он все-таки такой? Зачем он вам?
Странник поднялся, подошел к окну и сказал, не оборачиваясь:
- Я боюсь его, Фанк. Это очень, очень, очень опасный человек.

16

А сейчас я сижу и жду двух часов, чтобы бежать на испанский. Сейчас, пробегая по улице, я уловила какой-то знакомый запах, и тут на меня обрушилась тонна воспоминаний. И мне нужно поделиться ими. Чтобы не забыть, чтобы сохранить реальность ощущений. Первая ассоциация, которая затем и породила остальные - наша вылазка в леЗопарк. Друзья, лес, баттлы на палках и жареные сосиски... 10 класс. Я была бестолковой и счастливой; все вокруг - лучшими друзьями, - не из-за моего неправильного восприятия, а просто потому что так и было; в кабинете директора я появлялась едва ли не чаще, чем дома. Плела феньки, чтобы сдать экзамены - это вместо того, чтобы учить, - обе руки у меня были оплетены до локтя, и каждая фенечка висела в строго определенном порядке. Я боролась за права животных, орала "Анархия - мать порядка!" и убеждала, как уличный проповедник, что "all u need is love". Длинные темно-красные волосы и зеленый шелковый платок вместо хайратника.
Я давно изменилась. У меня почти нет проблем с дисциплиной и голые руки, я стала менее категорична в одних своих заявлениях и вовсе отказалась от других, я, наконец, стала носить каблуки и платья, у меня поменялись музыкальные вкусы. И внезапно сейчас, пробегая по одной из московских улиц, в драных джинсах и старых кедах (да-да, еще с тех пор), заткнув уши Наивом, мне показалось, что я вернулась. В себя. Домой. В 10 класс. В 16 лет. К колокольчикам в волосах и к нашим спонтанным бдениям у меня на кухне. И теперь я попробую снова собрать вас, как раньше. Я страшно опаздываю, я не успела поесть, но я очень рада, что записала хоть такую малую часть своих мыслей и ощущений.